Действительной причины исчезновения так никто и не узнал. И по прошествии семи лет на основани..
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
- Давно это у тебя сделалось? - А я знаю? - отвечает она также вопросом. - Так и печет и печет. Ни пить, ни есть не можу...
Культерер выложил на стол свои умывальные принадлежности, все ему помогали, а он вытащил свои записи, и они без его просьбы упаковали их, и самый сильный крепко затянул веревку; пакет получился довольно увесистый. Когда Культерер попробовал поднять эту пачку, все рассмеялись, наверно, что-то показалось им смешным, и он почувствовал всю свою нелепость, то, какой он, все это ему самому было непонятно, потому что он себя не понимал. "Фу, как глупо!"--сказал он. "А куда ты их денешь, эти твои рассказы?"--спросили они. Культерер пожал плечами. "А ты их продай. Говорят, газеты всякое такое прямо из рук рвут. Но станут ли они тебя печатать, это уж вопрос другой",--говорили они. "Да-да",--сказал Культерер. Пришел надзиратель, дал каждому глотнуть водки из бутылки, которую он тут же отобрал, и сказал, что ему надо еще зайти к начальнику, выполнить еще какие-то формальности, касавшиеся Культерера, запер камеру и скрылся. Но почти сразу вернулся и сказал, что Культерер должен сейчас же переодеться. "Давай!"--сказал он и бросил на бывшую койку Культерера охапку вещей, очевидно, собственную одежду Культерера. "Переоденься!"--крикнул он Культереру, но голос у него был не властный, как обычно, а скорее мирный. Он запер камеру и загремел сапогами по коридору. Культерер весь съежился и снял арестантскую робу, и когда он, голый, стоял перед своими сокамерниками, они все время пытались давать ему советы: "Туда и надо пойти!"--"Нет, ты им просто скажи, что не знаешь, куда идти, понял?" Или же: "Чушь! Подойдешь, постучишься и входи без всяких!"--говорили они, пытаясь объяснить ему, как надо вести себя на воле. "Мы-то знаем, что бывает, когда тебя выпустят!" А он, совершенно голый, стоял перед ними, пока они наперебой давали ему советы, настолько путаные, что он ничего не понимал. Он внезапно почувствовал жуткую, невыносимую беспомощность, оттого что на него глазели в упор и некуда было деваться. "Простынешь",--сказал самый старший, прислонившийся к дверям, второй, у окна, сказал: "Кожа у тебя белая, как у младенца!"--а третий только хмыкнул. Все замолчали, и старший бросил Культереру его кальсоны, потом рубашку, брюки, куртку, башмаки. Культерер стал одеваться, его мутило от запаха одежды, она воняла сотней, тысячей чужих, заношенных шмоток, сваленных в кучу на складе. Он дрожал всем телом, словно на него градом сыпались удары. "Напейся до чертиков там, на воле",--сказал самый молодой у дверей. "А как это тебя поймали? Запросто?"--"Да, да",--сказал Культерер. "А тебя били, нет? Или и вправду так взяли, как ты нам говорил?"--"Да, как я говорил".--"И даже по голове не стукнули? И крови не было? Сам знаешь, фараоны нашего брата всегда лупят по голове. Пощады не жди". Культерер покачал головой: "Меня они не тронули",--сказал он. "А твоя жена?- спросил кто-то.--Она как себя вела? Как она отнеслась?" Культерер промолчал. "Она знает, что ты придешь? Ты ей уже написал? Как, даже не сообщил?" Еще они сказали, что в полдень отходит подходящий поезд. А сколько у него осталось денег? Хоть что-то осталось? "Да-да",- сказал Культерер. Он торопливо записал их адреса и просил не поминать его лихом. "Сам понимаешь!- заговорили они.--К воле не так просто приспособиться, люди--злыдни, ничего не прощают". Ему хотелось обнять всех троих, но в эту минуту надзиратель рванул дверь и вывел других заключенных. Камера осталась открытой. Он стоял не двигаясь и прислушивался к шуму типографских станков за окном. Потом наклонился к своей тюремной одежде, еще хранившей тепло его тела, и заплакал. Надзиратель велел зайти на кухню, где ему на дорогу приготовили еду. Но он там никого не знал. Одни незнакомые лица. Он зашел в типографию, в дубильную мастерскую--и везде, где были открыты двери, стал прощаться со всеми людьми. В капелле он еще раз взглянул на прекрасные лики. С пастором он уже простился накануне. Потом он снова зашел в свою бывшую камеру, забрать вещи. Он проверил, не забыл ли он чего-нибудь, взял свой увязанный в бумагу пакет и вышел. Со двора он услыхал, как надзиратель сбил с ног арестанта. Он ускорил шаги, чтобы как можно скорей уйти от тюрьмы, и пошел мимо бурых, порыжевших холмов--от них, как дымом, тянуло безнадежностью.
... Конечно, это союзники, но так и жди от них пинка в зад. Кое-кому, правда, не претило сидеть у стойки или за столиком рядом с янки, и вовсе не волновал их престиж родины; может, потому, что воспитывались они в Yunait Esteit {Искаженное от United States - Соединенные Штаты.} или когда-то работали в Yunait, они не только разговаривали по-английски, но, казалось, даже рыгали по-английски - во всю глотку. Попадались и такие, что выдавали себя за бывалых, много ездивших по свету людей, - и хотя по-английски они не говорили, да и не понимали ни слова, это им не мешало то и дело восклицать: "O'kay! O'kay, America!" Солдаты чувствовали себя здесь как дома: одна нога вытянута под столом, другая закинута на подлокотник кресла. Расправившись с очередной дозой whisky and soda, они с размаху ударяли пустым бокалом о стол и принимались бормотать. Помолчат, побормочут, еще побормочут и опять помолчат. Будто телеграфируют друг другу. Иногда кто-нибудь, оторвавшись от сигареты или трубки, выдавал соленую остроту под громкий одобрительный хохот собутыльников. И рыжие, голубоглазые, белорукие парни, рассевшиеся у стойки бара, спиной к тем, что сидели в зале, тотчас поворачивались на крутящихся высоких табуретах и, не расставаясь с бокалом, пытались разглядеть, кто это так здорово рубанул, а потом разражались аплодисментами. И отовсюду сверкали, как у гренадеров императорской гвардии, золотые кольца на пальцах, золотые браслеты с золотыми часами на толстых запястьях... - Сосут и сосут эти гринго! - Тетенька, осторожней! Еще услышат!.. - подал голос худенький мальчуган, тенью следовавший за мулаткой. - А пусть услышат... Говорю, что на душе лежит... Пусть слышат, ежели хоть единое слово разберут по-испански!.. Бармен принимал от клиентов заказы и, почесывая затылок, цедил сквозь зубы: - Могло бы их принести и попозже... Подумать только, с самого рассвета окопались тут... эти - с военной базы...
